Стих вот и закончился отпуск по

  • Закрыть ... [X]

    — Фу, — поморщилась Каринка, — прямо в рот целуются. Отвратительно! Никогда не буду так целоваться.

    — И мы не будем. Буэ!

    Мы захлопнули кухонное окно и побежали узнавать, откуда такая традиция взялась — накидывать на плечи полотенца. Папа как раз докрашивал последние перила. Весь каменный пол балкона был щедро усеян каплями краски.

    — Ты почему газет не постелил? — испугалась я.

    — А надо было? — всполошился отец и кинулся оттирать руками краску с пола.

    — Пап, ну ты совсем как маленький, растворителем потом почистишь, — хмыкнула Каринка. Мы с уважением обернулись к сестре — надо же, всего три месяца ходит в художественную школу, а так много уже знает! Каринка под нашими взглядами надулась, как важный индюк, и даже немного покраснела.

    — Дядьюр, мы к вам с вопросом, — очнулась Манька. — А почему тетя Эля накинула на плечи сыну и невестке полотенца?

    — Когда?

    — Вот прямо сейчас, во дворе. Встретила их и накинула.

    Папа отложил кисточку и в задумчивости уставился на нас.

    — Я могу только предположить, — неуверенно сказал он. — Эта традиция может восходить к древности. Правил в первом веке нашей эры в Армении один царь. Он болел страшным заболеванием — проказой, и никто не мог закончился его вылечить. И дошли до него слухи о некоем человеке по имени Иисус, который чудесным образом лечил все заболевания.

    — Это тот Иисус, которого Ба называет вероотступником? — встряла Манька.

    — Да, — засмеялся папа, — тот самый. Итак, царь отправил к Иисусу послов с просьбой приехать и вылечить его. Иисус приехать не мог, он умыл лицо, просушил его полотенцем и, о чудо, влага превратилась в краску и отпечаталась на полотенце ликом Христа. Гонцы привезли это полотенце больному царю. А тот вымылся, протерся им и исцелился.

    — Совсем? — опешили мы.

    — Совсем. И в благодарность принял крещение. И стал первым правителем-христианином Армении. Мне думается, что эти накинутые на плечи полотенца — символ того полотенца, которое исцелило царя Абгара.

    — Кого? — подскочили мы.

    — Абгара. Так царя звали.

    — Пап, у нас фамилия Абгарян, может, мы потомки того царя?

    — Я не думаю, — рассмеялся отец, — но если вам приятно считать себя принцессами — то пожалуйста. Мне не жалко.

    — Ура! — запрыгали мы с Каринкой. — Вот оно что! Оказывается — мы принцессы!!!! Ура-ура!

    Маня обиженно засопела. Было видно, что ей не очень приятно наблюдать нашу радость.

    — Подумаешь, — фыркнула она, — принцессы. Я, может, тоже принцесса, но не кричу об этом на каждом углу.

    — А как твоего предка звали? — полюбопытствовали мы.

    — А вот так и звали!

    — А как это вот так?

    — А вот так! — Боевой чубчик развевался над Маней непотопляемым ирокезом. — Царь Шац. Понятно? Выкусили? Да, Дядьюр?

    — Гхмптху, — отозвался папа.

    — Гхмптху — это да или нет? — обступили мы его.

    — Лучше Розу спросить, — нашелся папа. — Роза точно знает, кто из царей был твоим предком, Манюня.

    — Пойдем Ба спрашивать, — предложили мы с Каринкой.

    — Пойдем!

    И мы побежали домой к Мане, узнавать о ее предках. По телефону звонить не стали — такие важные разговоры ведутся только тет-а-тет! Когда пробегали мимо «шестерки» с куклой, не удержались и подергали за ножки, чтобы узнать, как ее прикрепили к капоту. Кажется, ее действительно приклеили, потому что держалась она намертво.

    — На обратном пути оторву, — бросила на бегу Каринка.

    За углом дома мы столкнулись с Рубиком из сорок восьмой. При виде Каринки он побледнел и попытался пасть замертво, но Каринка только презрительно скривила губы:

    — Живи пока! — крикнула. — Скоро вернусь и оборву тебе уши.

    Рубик тут же вернул себе обычный цвет лица и даже попытался огрызнуться:

    — Сначала догони меня, а потом хвастайся!

    — Я все слышала! — притормозила Каринка. Рубика и след простыл.

    Через пять минут мы уже влетали в Манин двор. Дядя Миша сидел на скамеечке под тутовым деревом и изучал какой-то странной формы железяку.

    — Здрасьти, Дядьмиш, — на секунду убавили бег мы, — новое открытие делаете?

    — А куда это вы спешите? — удивился дядя Миша.

    — Пап, нет времени, мы к Ба. — Маня в одном прыжке преодолела ступеньки лестницы и взлетела на веранду.

    — За царем Шацем, — выдохнула я.

    — За кем?! — опешил дядя Миша.

    Но никто его уже не слышал. Мы скинули ботинки и ворвались в дом.

    — Бааааа! — завопили втроем.

    — Чего там, — испуганно высунулась из кухни Ба, — что-то случилось?

    — Ба! — Манька ткнулась лицом в большой живот бабушки. — Скажи им, что я принцесса и моего предка звали царь Шац.

    — Чегооооо? — выпучилась Ба.

    — Что я принцесса, — заплакала Манька, — и про царя Шаца им расскажи, а то ишь, важные какие, они принцессы, а я нет!

    — Мне кто-нибудь объяснит что здесь происходит? — рассердилась Ба. Мы с Каринкой испугались ее выпученных глаз и кинулись наперебой пересказывать про царя Абгара, который может быть нашим предком (я вас умоляю!), Иисуса (буркнула что-то про «мамэс милх», мы не очень поняли, что), тетю Элю (деревенщина!), а довершили все папиным рассказом про полотенца (так Юрик всю эту кашу заварил и оставил мне ее расхлебывать?!!!).

    Нам стало страшно за папу.

    — Он сказал, что ему не жалко, и мы можем считать себя принцессами, если хотим, — заступились мы за него.

    — Ба, — загудела Манюня, — так я принцесса или как?

    — Вы не принцессы, а балбески и дегенератки, понятно? — рявкнула Ба.

    — Это само собой, — упорствовала Манечка, — но ты про царя Шаца ответь.

    — Нет и не было такого царя! — вздохнула Ба.

    — Ыааааааааа, — ткнулась ей в живот Манька, — царь Абгар был, а царя Шаца, значит, не быыыло?

    — Царя Шаца не было, зато твой прадед Исаак Шац сочинял такие стихи, что все бакинские красавицы были у его ног. Все до одной! — Ба протерла Манину мордочку подолом своего платья и заглянула ей в глаза. — Он был невероятным умницей и очень талантливым поэтом. Понятно тебе?

    И было в голосе и выражении лица Ба такое, что Манька мигом затихла, а потом повернула к нам свое заплаканное личико:

    — Выкусили?

    — Мария! — прогрохотала Ба и отвесила внучке подзатыльник.

    Но Манька даже ухом не повела. Она гордо прошла мимо нас и стала подниматься на второй этаж. Дошла до середины лестницы, свесилась через перила и крикнула вниз:

    — Не хочу больше дружить с тобой, Нарка. Понятно тебе? — И побежала наверх.

    — Ба-а? — Мой голос предательски оборвался. — Чем я ее обидела?

    — Ничем, Нариночка, — обняла меня Ба, — просто Маня перенервничала. Она единственный ребенок в семье, а вас много. И ей очень хочется во всем быть похожей на вас, чтобы не чувствовать себя одинокой, понимаешь? Идите домой, завтра все будет хорошо. Она отойдет и снова помирится с тобой.

    Мы с Каринкой надели ботиночки и поплелись домой. Я плакала, а Каринка шипела на меня:

    — Ну чего ты плачешь, как дура, Ба ведь сказала, что завтра помиритесь.

    — Ничего мы не помиримся, Маня больше не будет со мной дружить!

    — Хочешь, я буду с тобой дружить?

    — Нет! Ты и так со мной дружишь, ты моя сестрааааа! А Манька мне не сестрааа! Она мне вообще никтооооо!!! Просто друуууг! И одинокая девочкаааа!

    — Ну ты ваще дура, — рассердилась Каринка и выдрала с корнем какое-то растение из цветочной клумбы.

    — Ты уверена, что это сорняк? — спросила я сквозь слезы.

    — Конечно, все цветы уже отцвели, остались одни сорняки.

    Так мы и шли домой — я обливалась слезами, а Каринка страдала лицом и остервенело размахивала длинным стеблем сорняка.

    Во дворе нам повстречался зловредный и шкодливый мальчик Сережа, и, из чистого интереса, сколько ударов может выдержать растение, Каринка исхлестала его сорняком. Пока она гонялась за мальчиком, я рыдала возле белой «шестерки». Заодно сквозь слезы пыталась понять, каким же образом куклу прикрепили к капоту. Оказалось, что ее намертво привязали лентами к дворникам. Тут прибежала Каринка.

    — Пять ударов — и сорняк превратился в мочало, — выдохнула она и вцепилась в куклу.

    — Девочки, — обеспокоенно высунулась в окно мама, — марш домой!

    — Не дала от дворников оторвать! — проворчала Каринка.

    Вечер я просидела возле телефона в ожидании звонка от Мани. Но телефон молчал.

    — Не хочу я быть принцессой, — приговаривала я, размазывая по щекам слезы, — дался мне этот царь Абгар!

    Когда я с горя улеглась спать, мама подоткнула со всех сторон одеяло, села рядом и взяла меня за руку.

    — Утро вечера мудренее, — улыбнулась она, — завтра все будет хорошо.

    И я, замученная переживаниями, провалилась в глубокий сон.

    Ранним воскресным утром в нашем доме раздался телефонный звонок. Я побежала как ошпаренная поднимать трубку, пока звонок не разбудил остальных.

    — Але!

    — Овощи! — бодрым голосом отрапортовала Манька.

    — Чивой? — я мигом проснулась.

    — Грю, овощи! Песня.

    — Мань, какие овощи, какая песня?

    — Нарка, не перебивай меня. Раз мой прадед был поэтом, то я тоже решила стать поэтом. И написала стих про овощи. Потом сочинила к нему музыку. И получилась песня. Вот, послушай. Сейчас, только поставлю трубку на полку так, чтобы ты слышала и пение, и аккомпанемент на скрипке.

    — Что-то случилось? — высунулась в дверь спальни мама.

    — Это Маня, — зашептала я, — она песню сочинила, называется — «Овощи».

    — Вот дегенератки, — тоном Ба возмутилась мама. — Вы хоть видели, который час?

    Я хотела ответить, что пока очень рано, но тут Манька запиликала на скрипке и запела тоненьким голосом:


    Лук, картошка, огурцы,
    Помидорчик красненький
    И морковка рыжая,
    Перчик зеленый.
    Ешьте, ешьте, деточки
    Родные мои,
    Наши овощи
    Будут вас кормить!

    — «Родные мои, наши овощи будут вас кормить», — это припев, ну ты поняла, да? Как тебе песня? — спросила Манька.

    — Шикиблеск. Мань, это самая красивая песня, которую я слышала.

    — Ага. Теперь все бакинские красавицы будут у моих ног! Хочешь, я еще раз тебе ее спою?

    — Хочу.

    Но исполнить песенку второй раз Манюне не удалось.

    — Мариииииииия! — прогрохотала Ба. — Ты видела, который час?

    — Потом договорим, — шепнула Манька и отключилась.

    Я какое-то время простояла с трубкой у уха, вслушиваясь в гудки. Счастью моему не было предела — Манька все уже забыла и снова дружит со мной! Никогда, никогда мы больше не будем ссориться, никогда! Я тихонечко опустила трубку на рычаги, прокралась в спальню и легла в постель. Часы показывали четверть шестого утра. До рассвета было еще далеко, но на том конце города уже победно перекликались петухи.

    Глава 5

    Манюня лепит из меня снеговика, или Ба снова сказала «господибожетымой»

    Зимы в наших южных широтах редко бывали снежными. Температура колебалась где-то в районе нуля, декабрь выдавался традиционно туманным, да таким молочно-туманным, что отменялись рейсы самолетов в аэропорту нашего района. Аэропорт находился впритык к границе с Азербайджаном и обслуживал три еженедельных рейса Ереван — Айгепар — Ереван. За этот «впритык» он и поплатился в войну — его разбомбили в первую очередь. Но это потом, в 90-е, стих вот и закончился отпуск по а сейчас он представлял собой новенький, недавно отстроенный комплекс и радовал глаз чистеньким аэровокзалом и идеально ровной взлетно-посадочной полосой.

    Иногда по этой полосе сновали куры диспетчера тети Зины. Тетя Зина жила аккурат через дорогу и в нелетные дни приводила на работу всю свою домашнюю живность. Куры важно ходили по заасфальтированной взлетной полосе, остервенело гадили, а потом ковырялись в собственном помете. Два штатных ястреба аэропорта, Карабас и Барабас, неприязненно следили за курами из своих металлических клеток.

    Ястребов выпускали разгонять стаи шкодливых воробьев, в большом количестве сновавших окрест. Всем известно, какую большую опасность представляют собой птицы для идущих на посадку или взлетающих самолетов. Поэтому сначала Карабас и Барабас разгоняли воробьев, а потом тетя Зина, внимательно прислушивающаяся к позывным ереванского диспетчера, высовывалась по пояс в окно и кричала сторожу:

    — Степааааан, зазывай обратно ястребов, самолет скоро будет у нас!

    В зале ожидания тут же начиналось броуновское движение — встречающие кидались к окнам и шумно комментировали маневры летчика:

    — Ара, Сурен, посмотри, как самолет накренился, видимо, в одном крыле бензин уже закончился, а в другом его еще много, вот и перевешивает!

    — Да что ты говоришь, Назар, какой накренился, какой бензин, это просто летчик-джан поворот таким образом берет!

    Как только самолет касался посадочной полосы, аэропорт мигом взрывался в бурных аплодисментах.

    — Ласточка, а не самолет! — радовались люди и терпеливо ждали, когда Степан подкатит трап.

    — Анико, ты мою Лусинэ не видишь? — подслеповато щурилась древняя, сморщенная, как сухофрукт, старуха.

    — Вон она, вижу! — визжала Анико. — Нани, она в короткой юбке и на высоких каблуках!!!

    — Вуй, чтобы мне ослепнуть и этого позора не видеть! — менялась в лице старуха. — Ереван мою девочку испортил! Совсем короткая юбка?

    — Выше колена на целую ладонь!

    — Хисус Кристос! — мелко крестила лоб старуха. — Что за времена бессовестные настали? Пусть она только подойдет ко мне, уж я ее оттаскаю за длинные косы, вот увидишь!

    — Нани, она к тому же постриглась!

    — Ааааа… — Цеплялась за воздух скрюченными пальцами старуха и медленно оседала на пол.

    — Ой, подожди, нани, я обозналась, это не Лусинэ, а какая-то другая девушка. Вооооон наша Лусинэ, вижувижу наконец ее, и косы у нее длинные, и каблук на туфлях маленький!

    — Вот, — резво вскакивала с места старуха, — я же говорю, что это не моя Лусинэ! Анико, тебя отшлепать надо, у меня сердце чуть не треснуло!

    — Нани, но юбка-то на ней все равно короткая!

    В нелетные дни ястребов подкармливали сырым мясом, но совсем чуть-чуть, чтобы они оставались голодными перед завтрашней охотой. Оскорбленные таким беспардонным обращением, ястребы сидели, нахохлившись, в своих клетках и косились желтым глазом на безмозглых кур, нагло снующих кругом.

    — Зиник! — ругался начальник аэропорта Мирон Арменакович. — Ни стыда у тебя, ни совести! Посмотри, во что твои куры превратили это солидное учреждение! Ты бы еще корову свою на взлетную полосу притащила!

    — Мирон Арменакович, — становилась в боевую позу Зина, — чем тебе эти несчастные куры помешали? Они что, кушать у тебя просят? Может, зарплату просят или внеочередной оплачиваемый отпуск? Вот зачем ты меня такими замечаниями обижаешь? — тут в голосе Зины появлялся металл. — А будешь буянить, так и корову приведу!

    Мирон Арменакович недовольно бурчал, но ничего не мог поделать. Дочь Зины замужем за его двоюродным братом, разве можно при таком раскладе ссориться с родственниками?! «С другой стороны, — расстраивался Мирон Арменакович, — начальник я или шелудивый пес? Что это за отношение ко мне такое?»

    — А если комиссия? — вскипал он.

    — А с комиссией я лично буду разбираться! Так и скажи комиссии — идите и разговаривайте с Зиной, ясно? А я найду чем умаслить комиссию. Две бутылки кизиловой водки — и комиссия будет ноги мне целовать! Ясно? — наскакивала на своего начальника Зина.

    В пылу спора у диспетчера из-под тяжелого узла волос вываливался рваный чулок. Из таких старых чулок раньше делали подкладку, чтобы придать прическе пышность. Мирон Арменакович какое-то время со злорадством наблюдал мотающийся по Зининой спине рваный чулок, потом его начинала мучить совесть, и он, косясь куда-то в сторону, конспиративно шептал:

    — Зиник, ты, это, поправь кос на голове!

    — Где? — пугалась лицом Зина, лезла руками в волосы и, по одной выдергивая шпильки, приводила в порядок прическу. — Посмотри теперь, все ли у меня в порядке с косом?

    — Ага, — бурчал Мирон Арменакович.

    «Косом» в нашем городе называли тяжелый узел волос. Есть у меня большие подозрения, что кос — это перенятое из русского языка слово «коса». Народ за ненадобностью отсек окончание и присвоил слову новый, доселе не снившийся великому Далю смысл.

    Когда городок накрывали традиционные декабрьские туманы, аэропорт вовсе впадал в анабиоз. В ожидании лучших времен он дремал под густой шапкой влажных облаков, тетя Зина выгуливала кур у себя на дворе, а ястребы пережидали нелетную погоду в железных клетках. Сторож Степан приносил им поесть, и, следя за тем, как птицы уничтожают куски свежего мяса, разговаривал светские разговоры.

    — Карабас-джан, — говорил он, — медленно спеши, что ты ешь, как оглоед? Я же тебя вчера уже кормил, а ты себя ведешь так, что мне стыдно тебе в глаз смотреть. Ты еще скажи, что я тебя голодом морю! А ты, Барабас, воды мало пьешь. Запивать надо еду, сколько раз можно тебе одно и то же сказать?!

    Степан разговаривал с ястребами только по-русски. Из уважения и чтобы показать, что он тоже не хухрымухры, хоть и сторож. Ястребы, чтобы сделать ему приятное, важно кивали своими крючковатыми носами и прикидывались знатоками русского языка.

    Будь на то их воля, белые зимние туманы длились бы целую вечность. Но ближе к Новому году резко холодало, и густой, непроницаемый туман разом оседал высоким слоем снега на город. Вечером еще было пасмурно и сыро, а с утра все улицы оказывались завалены полуметровыми сугробами! Урааааааа, наступила настоящая зима! Дети тут же хватали санки и на целый день пропадали из дому — спешили жить полноценной, такой редкой для южных широт зимней жизнью.

    Хозяйки вытаскивали тяжелые ковры и выбивали их на белом полотне снега. Ковры мигом возвращали себе былую молодость, переливались яркими красками и долго потом пахли свежестью и зимой.

    Однажды, декабрьской туманной субботой, мы с Каринкой гостили у Ба. Родители с Гаянэ и Сонечкой уехали в Кировабад — навестить нашу бабулю, а мы предпочли остаться с Манькой. Ба испекла свое знаменитое песочное печенье, и мы весь вечер соревновались: кто дольше продержит во рту растаявший, приятно пощипывающий язык тоненький лепесточек выпечки.

    Ба следила за нами с плохо скрываемым раздражением.

    — Если вы будете дурачиться, то я больше не дам вам сладкого! — наконец не вытерпела она.

    — Ба-а, — я мигом проглотила печенье, — не обижайся на нас, мы просто вкусничаем!

    — Я вам дам вкусничать! — нахмурилась Ба. — Так ведь подавиться можно, вдруг печенье не в то горло попадет?

    Манюня с Каринкой и ухом не повели, а я побледнела. Из-за специфического строения носоглотки я постоянно давилась едой или питьем, и тогда напуганная моим задыхающимся видом семья кидалась отбивать мне все, что находится выше почек.

    — Вся в своего отца, — причитала мама, — и того хлебом не корми — дай только подавиться!

    Папа давился даже чаще, чем я. Потому что ел очень быстро. Особенно часто он давился сырой морковкой, которую очень любил и поглощал в каких-то неподъемных для человеческого желудка количествах. Поэтому, как только папа приближался к холодильнику, мама тут же бросала клич:

    — Дети, ваш отец снова собрался есть морковь!

    Мы тут же слетались со всех концов квартиры и обступали отца.

    — Идите отсюда, — ругался папа и быстро-быстро пожирал морковку, — все будет нормально, я не подав… кха-кха-кха… люсь… кха-кха-кха… уху-кха!

    — Папа, откинь голову! — орали мы и колотили его по спине. — Вот тебе вода, отпей глоточек.


    Поделись с друзьями



    Рекомендуем посмотреть ещё:



    8. Анталия. Интересные достопримечательности, что можно посмотреть Поздравление маме с днём рождения взрослой дочери видео

    Стих вот и закончился отпуск по Стих вот и закончился отпуск по Стих вот и закончился отпуск по Стих вот и закончился отпуск по Стих вот и закончился отпуск по Стих вот и закончился отпуск по Стих вот и закончился отпуск по

    ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ